spica.wrk.ru

Search

Items tagged with: lang ru

Изображение / Фото
Анне Барковой было 33, когда ее арестовали первый раз. Это случилось 26 декабря 1934 года. К делу как доказательство вины был приложен блокнот со стихами. Через пятнадцать месяцев она пишет в заявлении на имя Ягоды, что больна туберкулезом и астмой и ссылка будет для неё медленной смертью. «Прошу подвергнуть меня высшей мере наказания».
Милость в виде расстрела она не получила, получила пять лет заключения. В Акмолинском лагере жён изменников родины, где рядом с ней была жена Ягоды, который не облагодельствовал ее расстрелом и вскоре сам был расстрелян, она научилась варить повидло и пасти овец. И работала прачкой в прачечной.
Освободившись из казахстанских лагерей, в Калуге мыла полы в школе, подметала улицы и работала ночным сторожем. «Холод, грязь, в комнате, кроме меня, три души, да в кухне две». Она мёрзнет, потому что зимних вещей у неё нет. Денег не хватает даже на еду. Она зарабатывает, гадая женщинам по картам и по ладони. Бывшая и будущая каторжанка, она всех в этом темном бытовом царстве видит насквозь в их наивной жадности, тупости, в их человеческом зле и жестокости. Ее взгляд на людей сух, жёсток, сама она говорит о цинизме («светлый цинизм»). У единственного своего друга в Москве, просит, молит, клянчит: вышлите хотя бы 10 руб. «Ибо разута, раздета и голодна, как собака».
«В атмосфере густой матерщины, суеты, злости, нищеты и свинохамства читаю Расина. Пикантное сочетание, вроде торта с хреном».
Из своего калужского подвала (не метафорического, а самого настоящего) она рассылает стихи по столичным журналам, но дело это безнадежное: ей не отвечают. Да и не долго ей рассылать стихи: 27 ноября 1947 года снова приходят за ней. Следователь Райцес убеждал ее на допросах, что она желала физического устранения Сталина, а прокурор гуманно смягчал обвинение: не физического, а устранения от власти. Так или иначе, а все одно: десять лет лагерей.
В лагере у Полярного круга она носила номер на спине. «Ни шить, ни вязать, ни вышивать, ни смеяться, ни плакать, ни отойти на 10 метров от барака — за все полагался карцер. Нас пытались превратить в идиотов, автоматов. Некоторые сходили с ума. Я отделалась неизлечимыми болезнями и навсегда испорченной нервной системой». Но там же, в черно-белом мире стужи и жестокости, она писала стихи и читала их любимой женщине, сидя рядом с ней на нарах. А когда вышла из лагеря, она была «55-летняя женщина, бывшая писательница, бывшая журналистка, бывший человек».
В Штеровке под Ворошиловградом, ныне Луганском, Баркова вместе со знакомой, с которой сидела в лагере, жила в частном домике у незнакомой им прежде женщины. Так и жили в одной комнате две бывшие зэчки и добрая душа, давшая им кров. Нет, вчетвером: там ещё кот жил.
Кот их и подвёл. Две бывшие зэчки дали ему имя одного из руководителей партии и правительства. Кот Хрущ? Кот Маленков? Не сохранилось имя кота. Был ещё радиоприёмник, по которому они слушали Голос Америки. Соседка написала донос.
13 ноября 1957 года за Барковой снова пришли и снова изъяли ее блокноты со стихами и прозой. Теперь следователь спрашивал: «Зачем пишете?» Об этом же спрашивала ее женщина-психиатр в институте судебной экспертизы в Харькове. Один подозревал ее в антисоветской диверсии, другая в сумасшествии. Итог подвёл Луганский облсуд, все тот же итог: десять лет лагерей.
Так отчего же она писала? Отчего вообще люди пишут?
«Писала, потому что я хотя и бывший, но все-таки литератор. Не писать мне мучительно тяжело. Я не пишу сейчас и превращаюсь в кретина. Может быть, состояние кретинизма и является состоянием человека исправившегося и перевоспитавшегося.
В таком случае я уже готова. Меня вполне можно освободить». Это из письма, написанного инвалидом второй группы Барковой в мордовском лагере.
В этой худой, изможденной, больной, с резкими чертами лица женщине теперь было только одно желание: перебраться из лагерного барака в инвалидный дом.
Когда приговор после восьми с половиной лет заключения отменили «за недоказанностью обвинения», она осталась в лагере: «сижу в зоне, ибо жить за зоной не имею средств». Ее чуть ли не силой гонят из лагеря вон — езжай в Луганский инвалидный дом!— а она молит как о последней милости: пошлите москвичку (когда-то была москвичкой, жила на улице Герцена) в инвалидный дом под Москвой или оставьте в инвалидном доме неподалёку от зоны.
Человек, женщина, тело ее высохло и сморщилось, но оно ещё тёплое, ещё живое. Человек, лицо, голос, мысли, боль, а ее отпихивают, как тряпку ногой: никому не нужна эта женщина, насквозь пропахшая лагерем.
«Две трети инвалидов — бродяги, воры, хулиганы или несчастные из детдомов, искалеченные полиомиелитом, лишенные родителей...
Мат, пьянство... распутство. Уродливые старухи «крутят любовь» с уродливыми, скрюченными в три погибели стариками».
«Даже в лагерях я не видела и не слышала подобной мерзости».
Отпустите ее! Отпустите ее наконец из юдоли боли, освободите ее наконец из ада, отпустите ее из страны начальников, вертухаев, гэбэшников, лагерей, тюрем, бараков, камер, инвалидных домов, разложившихся в жижу людей. Отпустите ее.
Отпустили — во Владимирский инвалидный дом.
Так, через инвалидные дома (самые жуткие и тошнотворные натуралистические подробности жизни в них мы здесь не приводим) добралась она до Москвы. «Предлагают мне временную прописку, но опять-таки в квартире, где жить нельзя; пропишись, а ночевать ходи по Москве. А мне все-таки 65 лет, и я очень больна».
Поэтому она живет без прописки у знакомых в коммуналке, где кроме неё живут ещё семнадцать человек. Живет по адресу Настасьинский переулок д. 8. Странно мне представить, что когда я одиннадцатилетним футболистом гонял мяч во дворе на улице Горького, напротив, через улицу, в тесной комнате жила на попечении двух старых друзей худая женщина, больная астмой и туберкулезом, страдающая от эмфиземы легких, задыхающаяся от сердечной недостаточности — русский поэт Анна Баркова.
Невысокая, маленькая, худенькая, с пышными рыжими волосами, с носом картошкой и острым взглядом, она то ходила в обгоревшей при бомбежке телогрейке, то в пальто с чужого плеча, усеянном заплатками и заколотом большой булавкой. Носила зимой ватные штаны, а летом брезентовые. На голове то шляпа бойскаута, то старый платок. Люди запоминали ее ехидные высказывания и твёрдую, мужскую походку.
В письмах этой замотанной платком женщины в ватных штанах — французская речь и ссылки на Кафку, Фейхтвангера, Томаса Манна, Уэллса.
«Я провела в условиях почти беспрерывного строгого и спецрежима лагерей 5 лет + 8 лет 3мца + 7 лет 6 м-цев, т.е. почти 21 год. Да почти восемь лет между первым и вторым сроком на учете и под надзором. Считайте, 30 лет репрессий.
А за что?».
На Никитском бульваре она обрела наконец своё жильё: комнату в коммуналке. Окно с решеткой выходит в глухую стену. Соседка кричит пронзительно, и ей вторит ее сын, которого Баркова называет «цветочек». Докучают и другие соседи, чтобы она по расписанию мыла полы в коридоре. Ну намылась она уже в своей жизни полов, эта больная многими болезнями, с трудом ходящая пожизненная зэчка. Но это мелочи, пустяки. После бараков, где сотни людей нагромождены на нарах друг на друга, здесь почти как в раю. Тепло. Своя комната, свой угол. И наконец покой — после того, как ее, словно неодушевленный предмет, перевозили в вагонах для зэков из Москвы в Караганду, из Сибири в Мордовию. Таганрог, Ростов Ярославский, Калуга, Кемеровская область, Иркутская область, Владимир, где только она не была не по своей воле, в каких только тесных норах из чёрных досок и грязных конурах с железными ведрами не жила. А тут — кухня с газовой плитой, комната, чай, одиночество, бульвар, покой.
У неё нет родных. Вокруг плещется Москва. Ездят по бульвару троллейбусы. В дни советских выборов она уходит в близкий Дом Книги на Калининском и сидит там целый день, чтобы не голосовать. Продавщицы ее не гонят. Она никому не известна, никому не нужна, и вокруг во все стороны расстилается глухое и чужое время. И она пишет в тетрадку стихи.

Алексей Поликовский
——
Это текст из моей Антологии русской поэзии «Высокое Небо». Ниже в ленте тексты о Лермонтове, Некрасове, Сумарокове, Кузмине, Бунине, Ходасевиче, Гумилеве, Ахматовой.
——
Ответ на часто задаваемый вопрос: Как прочесть Антологию? — На бумаге Антология не издана. Собираюсь выложить «Высокое Небо» в интернет.
——
#lang ru #poetry #Russia #поэзия #АннаБаркова #СССР
 
Бокс кто-нибудь смотрит? Тогда завтра! И посмотрите, какие классные фото в тексте!

https://novayagazeta.ru/articles/2019/12/04/82994-nosorog-v-sombrero

#lang ru #спорт #бокс #Джошуа #Руис
 
Бегущие по волнам к счастью

http://franceska.su/component/k2/item/1803-momento-more

#lang ru #TheBeatles
 
Чудо в людях.

https://novayagazeta.ru/articles/2019/11/27/82898-hraniteli-russkogo-lesa

#lang ru
 
Изображение / Фото
Сначала дикая одесская девочка, носившая туфли на босу ногу и платье на голое тело. Прыгала в море со скал, со свай, с лодок, с волнорезов, и плавала часами. Никого не боялась, никого не слушалась, всем умела ответить, как отбить и отбрить. «Смесь русалки и щуки».
Потом девушка в белом платье, подверженная приступам лунатизма. Ночами в Царском селе ее тянуло выйти на крыши — подальше от Земли, где её ждали кошмары и несчастье.
Чуть позже петербургская красавица с низкой челкой и зелёными глазами, душившаяся духами «Идеал», худая и гибкая настолько, что без труда закручивала себя в кольцо и касалась ступнями затылка.
Ещё через время — трехсотая в очереди среди людей, стоящих у красной тюремной стены, чтобы отдать в окошко равнодушному вертухаю передачу для сына, брата, мужа, отца.
А ещё позднее — высокая женщина в шали, накинутой на плечи, трагическая фигура с гордым и величественным лицом.

Дома, в которых Ахматова жила в Севастополе и Царском Селе, исчезли с лица земли, люди, которых она знала и любила, исчезали. Николай Недоброво умер в 1919 году, Борис Анреп эмигрировал в Англию, Артур Лурье эмигрировал во Францию и писал ей отчаянные письма, зовя к себе; ни на одно из семнадцати писем она не ответила. Гумилева — Колю — убили. Мандельштама — Осю — убили. Поэта Бенедикта Лившица так избивали во время следствия, что он сошёл с ума; его убили. Поэта Льва Квитко убили. Поэта Переца Маркиша, которого она знала ещё в молодости, убили. Ее знакомый, юрист и историк искусств Иосиф Рыбаков умер в тюрьме. Сына арестовывали четыре раза и отправили в лагеря на тринадцать лет. Второй муж, Шилейко, говоривший, что «Аня поразительно умеет сочетать неприятное с бесполезным», умер, третий, Пунин, сказавший ей «Не теряйте Вашего отчаяния», умер в лагере, и могилы его нет.
«Я помню всё — в этом и есть моя казнь».
Она осталась одна — заживо замурована в советском времени. Так как ее не издавали десятилетиями, многие думали, что она давно умерла. Симонов считал ее поэтессой десятых годов. Твардовский вплоть до конца пятидесятых думал, что она умерла в двадцатые. Жена Пастернака, Зинаида, конечно, знала, что она жива, но говорила, что «Ахматова пропахла нафталином». Критик Самарин утверждал, что она жила с Николаем II, другой критик, Перцов, называл ее «женщина, которая не сумела вовремя умереть». А врач в поликлинике Литфонда спрашивал: «Вы кто — мать писателя или сами пишете?»
В двадцатые она «клинически голодала» (ее слова), в тридцатые жила в нищете, когда в комнате, где к обоям криво приколот рисунок Модильяни, у неё были только чай и хлеб. Иногда соевые конфеты для гостей. Полпачки чая в подарок — праздник. Четыре селедки — богатство. В сороковом жила в пальто, потому что кончились дрова. Имущества не имела — один архив.
В ее комнате в коммунальной квартире в Фонтанном доме всегда был беспорядок, терялись ложки, пропадали чашки, не включался электрический чайник. Из книг она выдирала иллюстрации, которые ей не нравились. Со дна сундука вдруг доставала вещицы десятых годов, в шкафу неожиданно для самой себя находила сухарь к чаю. Лёжа на диване, накрывалась ветхим одеялом, но пододеяльника никогда не было.
Душа ее как будто состояла из несочетаемых вещей: безумия и твердости, хаоса и ясности. Она боялась переходить улицу и судорожно вцеплялась в руку того, кто был с ней, но на середине улицы кричала от страха; на тёмных лестницах предвоенного Ленинграда она переселялась в иную реальность и, рискуя сломать себе шею, искала ступени там, где их нет. Любой отъезд и вокзал доводили ее до сердечного приступа. Нитроглицерин всегда был в ее сумке. Одновременно она ясно понимала людей и умела строить отношения с ними, вела свою линию, отстаивала свои интересы в том, что называется «литературный процесс» и «история литературы», и с высокомерным вызовом смотрела на все свои несчастья. «Я могу выдержать все».
Один из ее знакомых сказал ей в виде комплимента, что на ее маленькие руки не найдётся подходящих наручников. Ничего себе комплимент. Но в НКВД-КГБ есть наручники любых размеров. Присутствие гэбэшников в своей жизни она ощущала постоянно. (Дело оперативной разработки на неё было заведено в 1939 году и закрыто в 1956). Когда в июле 1941 она семь часов разговаривала с Мариной Цветаевой в своей комнате на Ордынке, все это время у дома стоял шпик. В ее отсутствие они открывали ее папки, хамски отрывая завязки, и бритвой срезали корешки книг, ища спрятанные стихи. Она не называла в разговорах имён и кивала на потолок, боясь прослушки. Она часто не записывала стихи, опасаясь обыска и ареста, а если записывала, то вместо некоторых строк ставила точки. Писала стихотворение на клочке бумаге, давала прочитать близкому человеку и тут же сжигала в пепельнице.
Как королева в изгнании, она не имела своего дома и жила по людям. У кого только она не жила. В начале двадцатых в Петербурге у Лурье, вместе с Ольгой Судейкиной. Потом у Пунина, во время войны одно время в каморке дворника, после возвращения из эвакуации у Рыбаковых и Гитовичей, а в Москве у Ардовых, у Харджиева, у Шервинских, у Большинцевой, у Шенгели, у Раневской, у Марии Петровых, у Ники Глен, у Маргариты Алигер; в конце концов она сказала с горечью, что в скитаниях «потеряла оседлость».
С места на место, из квартиры в квартиру Ахматова переезжала с чемоданчиком, в котором лежали блокноты, папки, старые корректуры, листочки и школьные тетрадки со стихами. Даже уезжая в гости на короткое время, она брала чемоданчик с собой, потому что боялась внезапного обыска и хорошо знала, как исчезают люди, стихи, рукописи. Чемоданчик почти развалился в странствиях по чужим квартирам, и она обвязывала его веревкой.
«Давайте договоримся: поэт — это человек, у которого ничего нельзя взять и которому ничего нельзя дать».
Потертое пальто, сплющенная шляпа, детская шапочка, грубые чулки, туфля с оторванным каблуком, дома чёрный халат с драконом на спине, разорванный по шву от плеча до подола — она невозмутимо носила любое тряпьё. После войны людям бросалось в глаза, что эта величественная женщина ходит в старой шубе с облезлым воротником. Сама она говорила, что «четыре зимы ходила в осеннем». И при этом — руки в перстнях.
При ней был её двор. В ее свиту в разные годы входили Лидия Чуковская (с перерывом на десять лет), Мария Петровых, Ника Глен, Любовь Большинцева, Иосиф Бродский, Анатолий Найман и многие другие, включая старуху-соседку, которая сама пришла на ее крошечную дачку в Комарово (так называемая Будка, домик с железной печкой и матрасом, поставленном на кирпичи ), чтобы готовить для неё, потому что всем было известно, что эта властная в жизни и всевластная в поэзии женщина беспомощна в быту. Она даже причесываться сама не могла, на даче её причесывала Ханна Вульфовна, жена брата. В Москве диетическую еду ей готовила актриса Нина Ольшевская, а кормила ее литературный критик Эмма Герштейн. Их было десятки — людей, помогавших ей в Петербурге, Ленинграде, Москве, Ташкенте, носивших ей воду и дрова, сахар и коврижки, варивших ей обеды, кормивших ее кашей и творогом, мывшей в ее комнате полы, топивших ей печку. В их глазах она была хранитель времени и живой классик. И они ей служили.
Это не исключало дружеской насмешки. Ардов называл ее «мадам Цигельперчик». Раневская, которая Ахматову называла «рабби» (а та ее «Чарли»), приходя к ней в гости, изображала ее трагические стихи в комическом виде. Такое скоморошество веселило Ахматову. Она и сама любила подшутить над собой — когда молодой поэт Найман подавал руку, чтобы вести величественную Ахматову гулять, величественная говорила: «Бобик Жучку взял под ручку». А когда она выпивала — а она любила выпить бутылочку вина с кем-нибудь из близких ей — лицо ее оттаивало, глаза блестели, и видевшим ее становилось понятно, какой она была в те легендарные времена, когда в Париже позировала Модильяни (никто тогда не знал, что — обнаженной), имела поклонников, про которых Гумилёв говорил «Аня, больше пяти одновременно неприлично!» и проползала в щель под воротами, которые запирал ее муж Шилейко, чтобы она не сбежала.
У Ардовых на Ордынке, где посредине двора рос тополь, у неё была комнатка в шесть метров, почти вся занятая тахтой, а оставшееся место занимали стул и столик. Королева в изгнании сидела на тахте, уперевшись в неё ладонями, и принимала людей. Люди шли к ней с раннего утра до позднего вечера. Такие дни в семье Ардовых назывались «Ахматовками». Шли представиться ей, посмотреть на неё, прочитать ей стихи и услышать, как она читает свои. В соседней комнате кричал телевизор, там громко говорили, играли в карты. Окно нельзя было открыть: под ним мужики, матерясь, забивали козла. В подворотне, ведшей к подъезду, разливалась огромная лужа. И над всей этой прозой жизни из маленькой комнатки на Ордынке звучал ее твёрдый голос: «Поэт всегда прав!»
Поэт всегда прав, даже когда с сердечным приступом лежит в коридоре Боткинской больницы или на чужой кровати в чужой квартире («Подготовка к третьему инфаркту проходит успешно!»), поэт всегда прав, даже когда советские церберы вымарывают у него из стихов слова «Бог» и «тюремные ворота», и поэт всегда прав, даже когда неправ, называя с высоты своего величия Есенина «маленьким поэтиком» и утверждая, что «Цветаеву и близко нельзя подпускать к Пушкину».
Ее стихи, которые она не записывала и часто забывала, расходились по людям; их знали наизусть даже узники в лагерях. Сохранилась лагерная береста, на которой они выцарапаны. Забытые и сожжённые строки и стихотворения внезапно возвращались к ней из памяти тех, кто их сохранил. Свой тайный «Реквием», свой плач и стон, своё горе по убитым и ярость к убийцам она хранила в памяти семерых человек, которые не знали друг о друге.
Погружённая в «клокочущую тьму» самых страшных лет двадцатого века, жившая под угрозой смерти, которая еженощно могла постучать ей в дверь кулаками «этих милых любителей пыток, знатоков в производстве сирот», Ахматова не сломалась и не согнулась. В ужасе, грязи и крови доставшегося ей времени она сохранила серебро Серебряного века. Все понимали, что в эпоху пресмыкательства и раболепия значат ее величественная осанка, замкнутое древнеримское лицо и ее верность тем, кого убили. Когда многие, завидев жену или мать арестованного, переходили на другую сторону улицы, Ахматова ездила в Воронеж навещать ссыльного Мандельштама. «За это орденов не давали». Борису Пильняку, который однажды целую ночь ехал с ней из Ленинграда в Москву на своём новом американском авто, хотел на ней жениться и посылал ей корзины цветов, она отдала долг — стихотворением, написанным сразу после его ареста.

Алексей Поликовский
——
Это текст из моей Антологии русской поэзии «Высокое небо». Ниже в ленте другие тексты из антологии: Лермонтов, Ходасевич, Кузьмин, Некрасов, Бунин, Фет, Сумароков, Гумилев...

#lang ru #poetry #поэзия #АннаАхматова
 
Изображение / Фото
Изображение / Фото
Изображение / Фото
Изображение / Фото
Изображение / Фото
Это прекрасное здание с высоким фасадом, белыми колоннами, театральным залом, башней для астрономических наблюдений — жемчужина конструктивизма, неповторимое творение архитекторов Антонова и Антипова, которые в 1929-1935 годах создали в центре Москвы, на улице Хавской, уникальную школу, известную как «школа №600». Школа уже несколько лет стоит пустая. Посмотрите на фотографиях, как обезображены ее стены, какие дыры зияют у колонн, как впали в запустение ее двор и корпуса.
Это здание неразрывно связано с Хавско-Шаболовским конструктивистским массивом и с башней инженера Шухова. Во дворе школы — анкер, к которому в двадцатые годы крепились тросы радиомачты. Был во дворе школы и фонтан. Это огромное, вмещавшее две тысячи учеников здание может быть образцовой школой, может вместить в себя театр и обсерваторию, может быть общественным центром района и гордостью Москвы. Вместо этого оно заброшено и разрушается.
Школа находится в ведении Департамента образования г. Москвы. В мае прошлого года Новая Газета обратилась с запросом в Департамент о судьбе школы. В ответе говорилось, что ремонт будет, и школа вернётся к образовательной деятельности в конце 2019 года. Сейчас конец года, а ремонт даже не начался. На новый запрос Новой газеты пресс-служба Департамента ответила отпиской, а на вопросы газеты не ответила вообще. Вот эти вопросы:
Почему сорваны сроки введения школы в эксплуатацию?
Когда начнётся ремонт?
Где учителя, родители, жители района и историки архитектуры могут ознакомиться с проектом ремонта?
Когда школа вернётся к образовательной деятельности?
Мы знаем московскую практику, когда прекрасные здания доводятся до разрушения, а потом сносятся в одну ночь. Мы знаем, что по Москве, как акулы, рыщут застройщики, готовые с мясом вырывать исторические куски города. Поэтому упорное молчание Департамента образования и его многолетнее бездействие вызывают тревогу.
Школа №600 — уникальный памятник московского конструктивизма — находится под угрозой уничтожения.

#lang ru
 
Изображение / Фото
Лучшие пилоты — коты! :)

#caturday #cats #avia #lang ru
 
Вопрос дня (и всей жизни)

https://www.novayagazeta.ru/articles/2019/11/12/82696-poltory-tysyachi-v-mesyats

#lang ru
 
Два голоса, два языка
Дуэт севера и юга

http://franceska.su/component/k2/item/1799-otkrytoe-serdtse

#lang ru #music #GabyMoreno #KonstantinWecker #VioletaParra
 
Сейчас 28663 подписи под петицией

https://www.change.org/p/в-расстрельном-доме-на-никольской-улице-23-должен-быть-только-музей-истории-террора?source_location=petitions_browse

#lang ru #Россия #политика #история #РасстрельныйДом
 
Авторское название текста — Аромат крови.
Там в конце — ссылка на петицию.

https://www.novayagazeta.ru/articles/2019/10/30/82556-parfyum-pulya-v-zatylok

#lang ru
 
Возвращение имён
Тех, кто исчез без следа
Был расстрелян в подвале
Умер в лагере
Или под пытками

Прямая трансляция здесь:

https://october29.ru

#lang ru
 
Самое время сказать в самом конце октября :)

http://franceska.su/component/k2/item/1071-ноябрь,-отвали

#lang ru #music #музыка
 
Давно прошли те времена, когда рок-песенки состояли из немудреных аккордов и простеньких текстов. Послушайте эту вещь, эту рок-поэму, в которой зашифрованы мифы древности и намеками для посвящённых названы имена героев, писателей и поэтов...

http://franceska.su/component/k2/item/1790-irlandiya-kak-lyubov

#lang ru #music #ThinLizzy #rock #Ireland #музыка #история #рок
 
Этот текст посвящён памяти Юлиана Григорьевича Оксмана.
Но он не о прошлом.

https://www.novayagazeta.ru/articles/2019/10/16/82380-zabytyy-dar-adama

#lang ru #история #литература #Россия #политика
 
Изображение / Фото
Сегодня у Лермонтова день рождения.
Вы близки и бесконечно дороги нам, Михаил Юрьевич.

——

Лермонтов многим казался неблагообразным и даже уродливым. Одна из светских дам назвала его карликом. Боготворивший его как поэта мальчик одиннадцати лет при первой встрече с ним ужаснулся его облику, который показался ему безобразным. Лермонтов был мал ростом, имел большую голову, широкие плечи, плотную фигуру, кривые ноги. Лицо у него было смуглое, нос вздернутый, смех громкий, иногда пронзительный. Недаром друзья по школе гвардейских подпрапорщиков называли его Маешкой — имя уродца из французского романа.
Безусловная некрасота сочеталась в нем с безусловной заносчивостью. Взгляд его чёрных узких глаз был тяжелым и не сулил добра. Однажды он так уставился в поэта Языкова, что тот не выдержал немой атаки и ушёл. Он сам называл себя злым. В памяти людей, его знавших, он остался маленьким гусаром, злословившим всех подряд. В нем была способность попадать людям в больное место, и если он видел, что задевает их, то с радостью и азартом задевал снова и снова. Людей он воспринимал как манекенов, на которых можно оттачивать остроумие. «Пристанет, так не отстанет».
Однажды на Кавказе он ехал из Пятигорска в Георгиевск в одной фуре с тремя офицерами. По дороге он издевательскими шутками так допёк их, что каждый из них сделал ему вызов, и все трое сообща высадили его из фуры. Дуэли удалось избежать с большим трудом.
В великом поэте Лермонтове жил любимый бабушкин внук, избалованный до такой степени, что и в 25 лет мог с вилкой в руке побежать к вносимому в комнату блюду и наброситься на него, поедая лучшие куски. А другие степенно сидели за столом и ждали. И это тоже его смешило.
В подростковые годы он много настрадался от Екатерины Сушковой, которая была на три года старше его и в которую он был влюблён. Она смеялась над ним и однажды накормила его булочками с опилками. Он не забыл этих опилок. Через несколько лет он отомстил ей в духе своего героя Печорина, хладнокровно разыграв роман, который имел целью унизить ее. «Я не пишу романы, я теперь их делаю».
Он был «воплощение шума, буйства, разгула, насмешки». Ему доставляло удовольствие говорить людям в лицо вещи, которые их оскорбляли. При этом он внимательно смотрел на них, ему была интересна их реакция. Белинскому при их первой встрече он сказал, что его любимого Вольтера в Чембаре не взяли бы и гувернером. Белинский, в ужасе от их разговора, назвал Лермонтова «пошляком». Правда, потом изменил мнение и был в восторге от его ума, тонкости и глубины.
Серьезно он говорил редко и с немногими. Со всеми остальными он дурачился. Сбегая вниз по лестнице, маленький гусар умышленно задевал того, кто поднимался вверх, и разражался громким смехом; в памяти у людей остался вызывающий звон шпор на его сапогах. Однажды на манёвры гвардии он явился с маленькой детской сабелькой на боку. Великий князь Михаил Павлович, командир гвардии, отобрал у него сабельку и на три недели послал на гауптвахту. Шитьё на мундире у него было неуставное. За общим офицерским столом он сидел по традиции людей 1812 года в одной рубашке, тогда как все остальные вокруг него по правилам николаевского царствования сидели затянутые в мундиры и застегнутые на все пуговицы.
Приходя в кабинет к редактору Краевскому, Лермонтов со смехом сбрасывал со стола бумаги и перемешивал их. Приходя в гости в чистенькую квартиру одного из своих друзей, он стряхивал пепел с пахитоски на пол, а окурки зарывал в горшки с любовно выращенными рододендронами. Приходя в ресторацию, великий поэт ударял тарелки о собственную голову, надламывал их и отдавал прислуге, у которой они разваливались в руках. Это смешило его несказанно.
Его демонизм и байронизм отчасти были позой очень молодого человека, а отчасти выражением его отношения к людям и жизни. Он чувствовал себя неизмеримо выше других. В университете он не посещал лекции, а на экзамене обнаруживал большие знания и спорил с профессорами. Человечество казалось ему мелким, скучным и безнадёжным. Дерзостью, смехом, издевкой он противоречил времени. В России это было время писцов, а не поэтов, аферистов, а не героев, время чинопочитания и отсутствия воздуха. Император Николай нутром чувствовал, что маленький дерзкий гусар своим живым гневным стихом и своей свободной жизнью противоречит его царству мертвечины. Получив известие о смерти Лермонтова, он сказал приближенным: «Собаке собачья смерть».
Записные патриоты сокрушаются, как мог Лермонтов называть Россию немытой. Утешим их, он ещё не то говорил. Веселясь с друзьями, в легком подпитии, он самому себе присвоил имя чистокровного российского дворянина Скота Чурбанова.
Сквозь этого жесткого, недоброго, язвительного, вызывающего Лермонтова сквозит нам другой, которого мы видим на Кавказе в придорожной ресторации, где он сидит за столом с попутчиком-французом, они разложили перед собой листы бумаги, рисуют и поют по французски во весь голос, не обращая внимания на других людей: «Да здравствует жизнь! Да здравствует жизнь! Да здравствует жизнь! И свобода!»
При всей своей любви к сарказму и издевательству Лермонтов твердо знал, что есть черта и где она проходит. В век убийц-бретёров он убийцей быть не хотел. На двух своих дуэлях он не стрелял ни в Баранта, ни в Мартынова. «Стрелять я в этого дурака не буду», — сказал он секундантам так, чтобы Мартынов слышал.
Лермонтов был беспредельно одинок. В доме в Пятигорске, куда он приходил в гости, запомнили, как он садился рядом с пианино и сидел, опустив голову. Он мог сидеть так час и два, его не трогали. Один едва знакомый ему человек видел его незадолго до дуэли с Мартыновым на улице. Он шёл с палкой в руках, и лицо его было бесконечно мрачным. У Пушкина, когда он умирал, рядом были жена, дети, друзья. У Лермонтова, когда он лежал убитый на столе в маленьком бедном домике на окраине Пятигорска, не было никого. Да, потом его хоронил весь город, дамы клали ему в гроб цветы, а офицеры полков, где он служил, несли гроб, и эта картина как будто заслонила и скрыла его одиночество. Но оно было, было. Едва знакомый ему офицер, узнав о дуэли, взволнованный прибежал в домик, где Лермонтов квартировал у майора Чиляева, и увидел пустую комнату, тело на столе и под столом медный таз, в который ещё стекала кровь.

#lang ru #поэзия #Лермонтов #история
 
Жаль, что музыка не может звучать прямо с газетной страницы...
https://www.novayagazeta.ru/articles/2019/10/02/82209-blyuz-osennego-dnya

#lang ru #music #музыка
 
Изображение / Фото
Изображение / Фото
Не надо раскрашивать прошлое. Не надо вторгаться в тихий серо-белый мир старинных фотографий, где в неподвижности застыли те, с кем мы пытаемся говорить через время.
Раскрашенные фотографии — китч. Так я думал до тех пор, пока не увидел эти.
Под псевдонимом Klimbim скрывается художник Ольга Ширнина.
Лев Толстой сидит на скамейке. Палочка, привязанная веревочкой к руке, шляпа с мятыми полями, мешки под глазами — как все точно и живо в возвращённом цвете. И глаза. Левый скрыт нависшей бровью, а правый... пристальный, тяжелый взгляд начисто отвергает все представления о Толстом как о добром дедушке, любившем все человечество. Какая горечь во взгляде.
И вот он сел завтракать с Софьей Андреевной. Свет и цвет вернулись, и давнее утро восстановилось во всем его очаровании. Живы не только он и она, живы даже тарелки и чашки. И сахарница жива. И мы через сто с лишним лет с жадным и несколько неприличным любопытством рассматриваем, что там у него на тарелке, что он ест? Какую-то свою особенную вегетарианскую кашку? А Софья Андреевна? Она тайно бросала в его веганские супы куски мяса, боясь за его здоровье...
И снова — взгляд. Что в нем? Мы думаем, что это мы смотрим на него, а на самом деле это он смотрит на нас своим светлыми и почти безумными глазами, смотрит не моргая и видит насквозь...
А за ними сад. В темной зелени сада разбросаны лужи солнца.

«Сад Льва» здесь:
https://ridero.ru/books/sad_lva/

#lang ru #литература #ЛевТолстой #фотография #art #literature
 
Изображение / Фото
Мальчик Коля Некрасов, в пятом классе гимназии нюхавший табак, сбежал от жестокого отца в Санкт-Петербург, чтобы поступить в университет. Отец разозлился и лишил его денег. На последние гроши мальчик брал уроки латыни, необходимой для экзаменов. Учитель принимал его в халате, подвязанном полотенцем, и за уроком пил водку. Деньги кончились, уроки прекратились, из съемного угла Некрасова выгнали. Он стал бомжем.
Затерянный в огромном городе провинциальный мальчик, никому не нужный, ничем никому не интересный — куда ему идти? Он продал шинель, сапоги и стопку книг. Из имущества у него остались коврик и подушка. Он жил в подвале, в одной комнате с алкоголиками. Хозяйка обваривала его кровать кипятком, изгоняя блох. Потом его приютил студент, с которым у него были одни сапоги на двоих, поэтому они выходили попеременно.
Он стал разнорабочим журналистом, зарабатывавшим гроши. Для театра перевёл французскую пьесу, не зная французского. Он сделался мелким издателем, знавшим типографов и у кого из них взять дешевую бумагу. Он издавал брошюрки с анекдотами и о танцах. Так он выкарабкался из нищеты, но навсегда сохранил в душе страдание по несчастным, падшим, бедным и безнадежным людям.
Страшная, грязная и голодная молодость измотала его. По воспоминаниям о нем разбросаны выражения «желтовато-серое лицо», «желто-лимонного цвета лицо», «болезненно-бледен», «желтоватое лицо и усталые глаза». Чернышевский, впервые увидев его, сказал, что в комнату вошёл человек молодой, но «будто дряхлый, опустившийся плечами». Некрасов носил в себе этот внутренний надлом всю жизнь, и в нем причина того, что редактор «Современника» и народный поэт совершал поступки, которые многим казались постыдными. В 1866 году, после покушения Дмитрия Каракозова на царя, он в Английском клубе подошёл к Муравьеву-Вешателю и попросил разрешения прочитать стихи в его честь. Стихи не сохранились. Он не выдержал давления.
А давление было огромное. Если бы Некрасов стал объяснять, какие связи нужно иметь и на какие компромиссы идти, чтобы сохранить журнал — его бы очень хорошо поняли Твардовский с «Новым миром» и Муратов с «Новой газетой». Некрасов лично знал шефа жандармов, министров, сенаторов. Но были рядом и другие люди — два молодых друга, вместе с ним редактировавшие (тогда говорили — редижировавшие) «Современник». Добролюбов умер в 25 лет, после четырёх лет страстного труда. Чернышевский сменил место редактора на место в тюремной камере, провёл двадцать один год на каторге и в бессудной ссылке и отказался просить о помиловании. Их портреты висели в кабинете Некрасова. Ему казалось, что они укоризненно смотрят на него.
Этот бледный, рано полысевший человек с обвисшими усами и бородкой, разбогатев, жил широкую ногу. В квартире его, одновременно бывшей редакцией, стояли пять чучел медведей, собственноручно убитых им на охоте. В одной из комнат — бильярд. В прихожей можно было встретить Тургенева, а можно пять охотничьих собак и личного егеря Некрасова в одежде с зелёными нашивками. Тут же ходили авторы, ожидавшие, когда Некрасов встанет; некоторых он, проснувшись, вызывал к себе в спальню, где лежал под бордовым стеганым одеялом, закинув руки за голову. А когда вставал, то сразу бросалось в глаза, что он ходит, шаркая ногами. «...хлябал ногами и говорил сиплым голосом».
Вставал он поздно и ходил по квартире-редакции в голубом узком шелковом халате и ермолке. Говоря, подёргивал себя за бородку, и всем говорил «отец». «Слушайте, отец, я прочитал ваш роман». «Как зовут-то вас, отец, я, грешен, и позабыл». Когда люди расходились и дневная жизнь с редакционными хлопотами и разговорами о литературе заканчивалась, у Некрасова начиналось кое-что совсем другое. Он принимал ванну с ромом и ехал играть в карты. Он был потомственный картёжник, крупно и до потери состояния играли его прадед, дед и отец.
Никто из русских поэтов не зарабатывал так, как Некрасов. Издания стихотворений за всю жизнь принесли ему сорок тысяч рублей, но если он в один вечер выигрывал сорок тысяч, то считал это неудачей. Он ездил по Петербургу на роскошном экипаже с вороными лошадьми, покрытыми синей сеткой. Выигрыш клал в ящик под зеркалом и потом брал оттуда, не считая. Он раздавал деньги молодым писателям, платил вперед за ещё ненаписанные вещи и при встрече сам, первый, спрашивал: «Вам нужны деньги?». Анонимно, через человека по имени Гаврила, рассылал деньги нуждающимся литераторам. Также анонимно он посылал деньги сатирику, высмеявшему его, потому что тот беден, болен, имеет двух детей и «жена-то в чем виновата?».
Из Петербурга он периодически исчезал — нырял в Россию, в ее глушь, в леса с медведями, в болота с дикими утками. Он выезжал на многодневную охоту в сопровождении крестьян-охотников, на пяти тройках с припасами, с коврами, которые расстилали на привале, всегда у дороги. Всех прохожих и проезжих Некрасов останавливал, кормил и поил. Зимой охотился в тулупе на волчьем меху. Чтобы загнать медведя, он нанимал до сотни мужиков и всем на своём пути раздавал деньги: мужикам, их детям, бабам, выносившим ему квас, старикам, рассказывавшим истории из жизни. Любимую охотничью собаку сажал с собой за стол и повязывал ей салфетку.
Два радикальных демократа, Антонович и Жуковский, в специально написанной брошюре обвинили Некрасова в расхождении слова и дела, в слабости и уклончивости, в предательстве и сребролюбии. Один из этих принципиальных демократов впоследствии стал действительным тайным советником, а другой управляющим Госбанка. А Некрасов? Журналы «Современник» и «Отечественные записки» были его дело и его крест. На этом кресте он измучился душой и телом, исстрадался в пытках цензуры, которая издевалась над ним и тогда, когда он умирал, обессилел в неустанных трудах удержаться на краю и спасти дело, завещанное ему Белинским. Узнав о позорившей его брошюре, он вышел из спальни в халате и, заикаясь и запинаясь, пытался оправдываться и каяться перед своими сотрудниками.
После покушения Каракозова дело шло к массовым арестам, судам, виселицам. Следствию была очевидна роль «Современника» как глашатая протеста и революции, и план следствия состоял в том, чтобы судить не только Каракозова с его пистолетом, но и Некрасова с его журналом. Сотрудники журнала в те дни боялись встречаться и говорить. Любой разговор и любая встреча могли стать материалом следствия. Все ждали ужасного. Но когда арестовали одного из основных людей «Современника» Григория Елисеева, Некрасов поехал к нему на квартиру выяснять и защищать. Там шёл обыск. На вопрос командовавшего обыском офицера, зачем он приехал, отвечал, что Елисеев — его сотрудник. Жена Елисеева запомнила, как Некрасов стоял посреди комнаты, среди разбросанных по полу бумаг, в окружении жандармов — хмурый и суровый.

Это текст из Антологии русской поэзии «Высокое Небо». Ниже в ленте — Лермонтов, Гумилёв, Кузмин, Фет, Бунин, Ходасевич...

#lang ru #поэзия #Некрасов #poetry
 
Обнаженная жуть

https://www.novayagazeta.ru/articles/2019/09/09/81909-vlast-obnazhilas

#lang ru
 
Среди многих юбилейных дат затерялась одна: этот год — год столетия со дня рождения Сэлинджера...

http://franceska.su/pirate-radio/item/1683-molchanie-selindzhera

#lang ru #литература
 
Руководство к действию в условиях всеобщей слежки:

https://switch.phreedom.tk/

#lang ru #интернет
 
Вы ее наверняка слышали!
Вы ее наверняка видели!
А теперь почитайте о ней :)

http://franceska.su/component/k2/item/1782-karo

#lang ru #музыка #CaroEmerald
 
Сегодня расстрелян Гумилёв.

https://telegra.ph/LINIYA-GUMILEVA-08-26

#lang ru #poetry #поэзия #Гумилев
 
Изображение / Фото
Боб Дилан, Джон Леннон, The Doors, Лу Рид, Deep Purple, Леонард Коэн, Дженис Джоплин, Led Zeppelin — что между ними общего? Одно: все они (и многие другие) есть в разделе «Гром и молния» на Пиратском Радио ФРАНЧЕСКА

http://franceska.su/pirate-radio/itemlist/category/53-grom-i-molnija?start=0

#lang ru #музыка
 
Концерт прилагается :)

http://franceska.su/component/k2/item/1783-drd

#lang ru #music #TheWho #KeithMoon #музыка #rick
 
Изображение / Фото
Happy Birthday, Napoleon Bonaparte!
Кто он был — гений или злодей, романтический герой или банальный деятель, имевший пристрастие к погремушкам и пушкам?
Создавал ли он новую историю или повторял старую, миллион раз бывшую?
И что такое вообще человеческая история, в чем ее смысл и ценность?
Книга вот тут: https://ridero.ru/books/noch_vaterloo/

#lang ru #Napoleon #история
 
Вудсток — Москва
Звук оттуда приходит сюда
Возникает соединение времён
Россия будет свободной

https://www.novayagazeta.ru/articles/2019/08/14/81599-dozhd-vudstoka

#lang ru #Woodstock #музыка #рок #протест #ru
 
Бессмысленные и беспощадные

https://www.novayagazeta.ru/articles/2017/02/23/71600-voyny-protiv-vremeni

#lang ru
 
Ночь раскрывается, как убежище
для всех одиночек

http://franceska.su/component/k2/item/1780-blagoslovi

#lang ru #music #PaulSomon #музыка
 
Он ушёл. Но он здесь.

https://www.novayagazeta.ru/articles/2019/08/01/81447-duraki-kakuyu-zhe-piesu-vy-isportili

#lang ru #футбол #MassimoKarrera #Спартак
 
Изображение / Фото
Бунину были даны тончайшие органы чувств, так что он обонял запахи, приносимые издалека, когда другие люди их не ощущали вовсе; с нечеловеческой или, наоборот, очень человеческой силой он обонял и осязал ветер, запах полыни, цвет неба, шум моря, вкус снега.
Он, ощущавший жизнь с такой пронзительной силой, мучился оттого, что она уходит с каждой секундой, с каждой минутой. И он не мог остановить этот уход жизни, это исчезновение из жизни людей, которых он ценил, женщин, которых любил, исчезновение навсегда из его жизни Москвы с её мокрым снегом и летней сиренью, исчезновение всего того мимолетного и прекрасного, что человеку дано увидеть и пережить всей душой. Холодное бешенство и нестерпимая горечь овладевали им оттого, что даже он (а свою натуру он считал гениальной) не может остановить этот равномерный и равнодушный уход жизни.
Бунин боялся смерти до такой степени, что не мог видеть кладбища. Когда в Грассе Галина Кузнецова хотела посмотреть на старое французское кладбище, он ругался и кричал на неё. Болезни и недомогания, даже небольшие, вселяли в него страх, он не умел болеть спокойно, сам был в панике и окружающих загонял в панику.
Сам о себе он говорил, что родился слишком поздно, когда великая русская литература уже клонилась к закату. Бунина легко представить гуляющего по осенним лесам вместе с Тургеневым и пьющим чай с ныне почти забытым Эртелем, которого он очень ценил, но ему выпало другое время и другие люди. Маяковский на одном званом приеме влез за стол и ел с его тарелки, а потом спросил: «Вы меня ненавидите?» — «Много чести для вас», — отвечал Бунин.
Бунин — последний дворянин русской литературы. Об одном из своих героев он написал: «сухо-породист» — это он о себе так написал. У него было пенсне на носу, сухая и лёгкая фигура и благородный профиль. Сдержанность, точность, ясность, глубина — все это он, Бунин. Но вокруг него, в безумной свистопляске предреволюционных лет, мчались и кружились фигуры тех, кого он считал пройдохами и шарлатанами. Обо всех он написал плохо, часто даже ужасно. Брюсов, который «говорил словно лаял в свой дудкообразный нос», Белый, «с ужимками очень опасного сумасшедшего», Кузьмин, «с гробовым лицом, раскрашенном, как труп проститутки», мошенник Есенин, хитростью пролезший в литературу, Андреев, «изолгавшийся во всяком пафосе», Блок… Когда в 1947 году в Париже Бунин на литературном вечере читал свои воспоминания и дошел до Блока, некоторое не могли этого вынести — встали и вышли из зала.
«Не нравится, не слушайте». В разговоре он мог сказать грубо и даже ввёртывал матерные слова. Другу своему писателю Борису Зайцеву, мирно приехавшему к нему в гости, кричал в ярости: «Тридцать лет вижу у тебя каждый раз запятую перед “и”! Нет, невозможно!». За запятую, за неправильно выбранное слово готов был убить или по крайней мере проклясть в гневе. В том числе самого себя. Из тома собственного собрания сочинений выдирал страницы, перечеркивал абзацы и грозил редакторам и потомкам: «Все зачеркнутое нигде не перепечатывать». Ничего выше слова для него в жизни не было.
Невероятно-чувствительный и при этом холодный, страстный и сухой, лиричный и злоязычный, Бунин говорил о себе, что до революции сорок лет мучился ужасами царского режима — шпицрутенами, плетьми, застенками, унижениями людей, их беспросветной бедностью. А после революции, которую он, переняв выражение Кусковой, называл «зоологической», мучился все превзошедшей и все заслонившей новой немыслимой жестокостью. Видел еврейские погромы, знал про расстрелы заложников, знал, как вламываются в квартиры и уводят, знал, как раздевают догола и косят людей пулеметом. Знал, что во время гражданской войны люди находят наслаждение в кровавом садизме.
Репин, вглядевшись в его тонкое благородное лицо, предложил писать с него святого. Бунин отказался. Не видел себя святым, для этого слишком сильно был связан с жизнью, слишком сильно ощущал ее чувственные проявления, плотские радости. Однажды, ещё до революции и эмиграции, вернувшись в Россию после заграничного путешествия, прямо с вокзала поехал с приятелем в ресторан «Прага», и там они ели икру и чёрный хлеб. «Икру с чёрным хлебом не едят!», — сказали им. «Мы вернулись час назад из-за границы!» Когда молодой писатель Зуров приехал к нему в Грасс, то привёз ему в подарок чёрный хлеб, кильку, клюкву и антоновские яблоки — знал, чем порадовать.
Денег в эмиграции у Бунина не было, хотя, как ни странно при отсутствии денег, в его доме в Грассе был повар Жером. Самая обыкновенная, скучная, рутинная бедность — бедность поношенной одежды и недостатка еды — грозила ему. Бунину было шестьдесят лет, когда на его день рождения купили кусок колбасы. Он очень хорошо знал, что хорошая проза писателя не кормит, а ничего другого, кроме хорошей прозы, он писать не умел. У его жены в Грассе было две рубашки, во всем доме было восемь простыней, из них две целые. Из роскоши у него была только красная английская пижама. В день, когда он узнал, что ему присуждена Нобелевская премия, он первым делом сел прикидывать с домочадцами, сколько нужно раздать. Он роздал русским писателям, жившим в эмиграции, 110 тысяч франков — и снова вернулся к той жизни, в которой нет ни полного достатка, ни окончательной бедности.
Нобелевский лауреат не побирался и не голодал в конце жизни только потому, что ему выплачивал пенсию американский миллионер Фрэнк Атран — беженец из России, создавший успешный бизнес по продаже чулок и текстиля. На самом деле он Эфроим Залман Атран.
Дом Бунина — вилла Бельведер в Грассе, одна из трёх вилл, которые он снимал в разные годы — был холодный, топился печами. На отоплении экономили. Спать приходилось под тремя одеялами, вставать в холодных и темных комнатах. Темных потому, что на ночь закрывали ставни. Когда с моря дул мистраль, он продувал стоявший на высоте над городом дом сквозь окна и стены, все выло и ревело вокруг, и сама собой в сердце входила тревога. Спать в такие ночи было невозможно.

——
Это текст из Антологии русской поэзии «Высокое Небо»

#lang ru #поэзия #литература #Бунин
 
Мы не можем отказаться от всех наработок капитализма, чтобы строить социалистическое общество. Поэтому необходимо взять с собой передовые технологии (децентрализованные виртуальные машины и смарт-контракты как примеры), красивых девушек и лучшие наркотики на пути к созданию коммунизма
Amen

#lang ru
#lenin
#eth
 
Later posts Earlier posts